Неточные совпадения
Молча с Грушницким спустились мы с
горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где
скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как,
в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
Ночь была холодно-влажная, черная; огни фонарей
горели лениво и печально, как бы потеряв надежду преодолеть густоту липкой тьмы. Климу было тягостно и ни о чем не думалось. Но вдруг снова мелькнула и оживила его мысль о том, что между Варавкой, Томилиным и Маргаритой чувствуется что-то сродное, все они поучают, предупреждают, пугают, и как будто за храбростью их слов
скрывается боязнь. Пред чем, пред кем? Не пред ним ли, человеком, который одиноко и безбоязненно идет
в ночной тьме?
Наконец он и наши верховые лошади вбежали на вершину
горы и
в одно время
скрылись из виду.
В конце этой террасы, при спуске с
горы, близ выезда из местечка, мы вдруг остановились у самого кокетливого домика и спешили
скрыться от жары
в отворенные настежь двери, куда манили сумрак и прохлада.
Опираясь на него, я вышел «на улицу»
в тот самый момент, когда палуба вдруг как будто вырвалась из-под ног и
скрылась, а перед глазами очутилась целая изумрудная
гора, усыпанная голубыми волнами, с белыми, будто жемчужными, верхушками, блеснула и тотчас же
скрылась за борт. Меня стало прижимать к пушке, оттуда потянуло к люку. Я обеими руками уцепился за леер.
Робок, наг и дик
скрывалсяТроглодит
в пещерах скал,
По полям номад скитался
И поля опустошал.
Зверолов, с копьем, стрелами,
Грозен бегал по лесам…
Горе брошенным волнами
К неприютным берегам!
Солнце только что успело
скрыться за горизонтом, и
в то время, когда лучи его золотили верхушки
гор,
в долинах появились сумеречные тени. На фоне бледного неба резко выделялись вершины деревьев с пожелтевшими листьями. Среди птиц, насекомых,
в сухой траве — словом, всюду, даже
в воздухе, чувствовалось приближение осени.
С вершины перевала нам открылся великолепный вид на реку Улахе. Солнце только что
скрылось за горизонтом. Кучевые облака на небе и дальние
горы приняли неясно-пурпуровую окраску. Справа от дороги светлой полосой змеилась река. Вдали виднелись какие-то фанзы. Дым от них не подымался кверху, а стлался по земле и казался неподвижным.
В стороне виднелось небольшое озерко. Около него мы стали биваком.
Ты долго ль будешь за туманом
Скрываться, Русская звезда,
Или оптическим обманом
Ты облачишься навсегда?
Ужель навстречу жадным взорам,
К тебе стремящимся
в ночи,
Пустым и ложным метеором
Твои рассыплются лучи?
Все гуще мрак, все пуще
горе,
Все неминуемей беда.
В это время солнце только что
скрылось за горизонтом. От
гор к востоку потянулись длинные тени. Еще не успевшая замерзнуть вода
в реке блестела как зеркало;
в ней отражались кусты и прибрежные деревья. Казалось, что там, внизу, под водой, был такой же мир, как и здесь, и такое же светлое небо…
В это время солнце
скрылось за
горами. Волшебный свет
в лесу погас; кругом сразу стало сумрачно и прохладно.
Редколесье
в горах, пологие увалы, поросшие кустарниковой растительностью, и широкая долина реки Иодзыхе, покрытая высокими тростниками и полынью, весьма благоприятны для обитания диких коз. Мы часто видели их выбегающими из травы, но они успевали снова так быстро
скрыться в зарослях, что убить не удалось ни одной.
Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И
скроется за край окружных
гор.
Пылай, камин,
в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне
в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.
Он прошел дальше и завернул за угол.
В глубине палисадника, у Назанского
горел огонь. Одно из окон было раскрыто настежь. Сам Назанский, без сюртука,
в нижней рубашке, расстегнутой у ворота, ходил взад и вперед быстрыми шагами по комнате; его белая фигура и золотоволосая голова то мелькали
в просветах окон, то
скрывались за простенками. Ромашов перелез через забор палисадника и окликнул его.
Есть нежные и тонкие организации, которые именно от нежности не перерываются
горем, уступают ему по-видимому, но искажаются, но принимают
в себя глубоко, ужасно глубоко испытанное и
в продолжение всей жизни не могут отделаться от его влияния; выстраданный опыт остается какой-то злотворной материей, живет
в крови,
в самой жизни, и то
скроется, то вдруг обнаруживается со страшной силой и разлагает тело.
Хитрый Коваль пользовался случаем и каждый вечер «полз до шинка», чтобы выпить трохи горилки и «погвалтувати» с добрыми людьми. Одна сноха Лукерья ходила с надутым лицом и сердитовала на стариков. Ее туляцкая семья собиралась уходить
в орду, и бедную бабу тянуло за ними. Лукерья выплакивала свое
горе где-нибудь
в уголке,
скрываясь от всех. Добродушному Терешке-казаку теперь особенно доставалось от тулянки-жены, и он спасался от нее тоже
в шинок, где гарцевал батько Дорох.
Только испытав страдания, узнал я близко сродство человеческих душ между собою. Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятны. Этого мало, — самый ум проясняется: дотоле скрытые положения и поприща людей становятся тебе известны, и делается видно, что кому потребно. Велик бог, нас умудряющий. И чем же умудряющий? Тем самым
горем, от которого мы бежим и хотим
скрыться. Страданиями и
горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой
в книгах.
Князь, выйдя на террасу, поклонился всему народу и сказал что-то глазами княжне. Она
скрылась и чрез несколько минут вышла на красный двор, ведя маленького брата за руку. За ней шли два лакея с огромными подносами, на которых лежала целая
гора пряников и куски лент и позументов. Сильфидой показалась княжна Калиновичу, когда она стала мелькать
в толпе и, раздавая бабам и девкам пряники и ленты, говорила...
Несбывшееся
скрывалось среди
гор, и я должен был принять
в расчет все дороги
в направлении этой стороны горизонта.
Солдаты под палящим зноем ходили по
горам, по болотам, по кочкам и, не находя неприятеля, который ловко
скрывался в знакомой местности, возвращались
в форт усталые и голодные, чтобы отдохнуть после на голых досках
в казарме с шинелью под головами.
И
скрылся я
в ущельях
гор...
День клонился к вечеру. Солнце только что
скрылось за
горами и посылало кверху свои золотисто-розовые лучи. На небе
в самом зените серебрились мелкие барашковые облака.
В спокойной воде отражались лесистые берега. Внизу у ручейка белели две палатки, и около них
горел костер. Опаловый дым тонкой струйкой поднимался кверху и незаметно таял
в чистом и прохладном воздухе.
Когда мы подходили к реке Адими, солнце только что
скрылось за горизонтом. Лесистые
горы, мысы, расположенные один за другим, словно кулисы
в театре, и величаво спокойный океан озарились розовым сиянием, отраженным от неба. Все как-то изменилось. Точно это был другой мир — угасающий, мир безмолвия и тишины.
— А-а! — дико, по-азиатски взвизгнул он, — берегись, княжна! Плохи шутки с Абреком. Так отомстит Абрек, что всколыхнутся
горы и застынут реки. Берегись! — и еще раз гикнув, он
скрылся в кустах.
В горах,
в недоступных лесных чащах,
скрывались зеленые. Они перехватывали продовольственные обозы, обстреливали из засады проезжающие автомобили. По вечерам делали налеты на поселки и деревни, забирали припасы, бросали на дорогах изрешеченные пулями трупы захваченных комиссаров. Между тем войск на фронте было мало, снимать их на борьбу с партизанами было невозможно.
Узкая, едва заметная тропинка извивалась по болоту; по обеим сторонам ее расстилались, по-видимому, зеленеющие луга; но
горе проезжему, который, пленясь их наружностию, решился бы съехать
в сторону с грязной и беспокойной дороги: под этой обманчивой зеленой оболочкою
скрывалась смерть, и один неосторожный шаг на эту бездонную трясину подвергал проезжего неминуемой гибели; увязнув раз, он не мог бы уже без помощи других выбраться на твердое место: с каждым новым усилием погружался бы все глубже и, продолжая тонуть понемногу, испытал бы на себе все мучения медленных казней, придуманных бесчеловечием и жестокостию людей.
Со всем тем лицо ее выражало более суеты и озабоченности, чем когда-нибудь; она перебегала от крылечка
в клетушку, от клетушки к задним воротам, от задних ворот снова к крылечку, и во все время этих путешествий присутствовавшие могли только видеть одни ноги тетушки Анны: верхняя же часть ее туловища исчезала совершенно за горшками, лагунчиками,
скрывалась за решетом, корчагою или корытом, которые каждый раз подымались
горою на груди ее, придерживаемые
в обхват руками.
Иннокентий Антипович понял, что Марья Петровна
скрылась от него умышленно, чтобы не поддаться его убеждениям. Он понял также, что всякие розыски были бы напрасны и, положив обратно
в банк деньги, убитый
горем, возвратился назад
в высокий дом.
— Несчастные! Несчастные! — бормотал он хриплым голосом. — На, читай, читай… — продолжал он, окончив чтение и тыча чуть не
в лицо Гладких письмо. — Нужны ли тебе еще другие доказательства? Эти строки писаны рукой, которая опозорила мое доброе имя. Несчастная растоптала
в грязи свою и мою честь! Но кто этот негодяй, который
скрывается днем и только ночью шляется, как разбойник.
Горе ему,
горе им обоим!
— Да, все с ним бывает, — отвечала бабушка, — он и голодает подчас и
в горах, вертепах и
в пропастях
скрывается, а все
в себе настоящий благородный дух бережет. Это, что я вам о захудавшей нашей знати сказала, я себе не приписываю: это я все от него знаю. Это он всё нам все эти сказания проповедует… Стыдит нас.
На самом краю сего оврага снова начинается едва приметная дорожка, будто выходящая из земли; она ведет между кустов вдоль по берегу рытвины и наконец, сделав еще несколько извилин, исчезает
в глубокой яме, как уж
в своей норе; но тут открывается маленькая поляна, уставленная несколькими высокими дубами; посередине
в возвышаются три кургана, образующие правильный треугольник; покрытые дерном и сухими листьями они похожи с первого взгляда на могилы каких-нибудь древних татарских князей или наездников, но, взойдя
в середину между них, мнение наблюдателя переменяется при виде отверстий, ведущих под каждый курган, который служит как бы сводом для темной подземной галлереи; отверстия так малы, что едва на коленах может вползти человек, ко когда сделаешь так несколько шагов, то пещера начинает расширяться всё более и более, и наконец три человека могут идти рядом без труда, не задевая почти локтем до стены; все три хода ведут, по-видимому,
в разные стороны, сначала довольно круто спускаясь вниз, потом по горизонтальной линии, но галлерея, обращенная к оврагу, имеет особенное устройство: несколько сажен она идет отлогим скатом, потом вдруг поворачивает направо, и
горе любопытному, который неосторожно пустится по этому новому направлению; она оканчивается обрывом или, лучше сказать, поворачивает вертикально вниз: должно надеяться на твердость ног своих, чтоб спрыгнуть туда; как ни говори, две сажени не шутка; но тут оканчиваются все искусственные препятствия; она идет назад, параллельно верхней своей части, и
в одной с нею вертикальной плоскости, потом склоняется налево и впадает
в широкую круглую залу, куда также примыкают две другие; эта зала устлана камнями, имеет
в стенах своих четыре впадины
в виде нишей (niches); посередине один четвероугольный столб поддерживает глиняный свод ее, довольно искусно образованный; возле столба заметна яма, быть может, служившая некогда вместо печи несчастным изгнанникам, которых судьба заставляла
скрываться в сих подземных переходах; среди глубокого безмолвия этой залы слышно иногда журчание воды: то светлый, холодный, но маленький ключ, который, выходя из отверстия, сделанного, вероятно, с намерением,
в стене, пробирается вдоль по ней и наконец,
скрываясь в другом отверстии, обложенном камнями, исчезает; немолчный ропот беспокойных струй оживляет это мрачное жилище ночи...
Голоса замолкли, и слышно было, как дверь бани скрыпнула отворяясь и как опять захлопнулась, и Вадим видел, как кто-то, подобно призраку, мелькнул
в овраге, потом на
горе, перескочил через плетень, перерезывающий овраг, и
скрылся в ночном тумане…
В чужих
горах от нас он
скрылся.
Горя чувством мщения за неудачи витебского жонда, он переносился с отдельным отрядом из потаенного места на другое, жил
в лесах,
скрывался у друзей соседей, у ксендзов, палил русские деревни, наводил страх на витебскую окраину.
До этого дня он, действительно,
скрывался у своих друзей, панов и ксендзов, но, получив тайное известие, что один из членов жонда, подозреваемый
в измене, должен проезжать из города по дороге через лес сторожевой
горы, стал со своей шайкой тут поджидать его.
— Братцы, — говорил товарищам Пропалый, стоя над загадочным творилом, куда на их глазах
скрылась таинственная процессия, — мы взбирались на подоблачные
горы и на зубчатые башни, но не платились жизнью за свое молодечество, почему бы теперь не попробовать нам счастья и не опуститься вниз, хотя бы
в тартарары?
— Боже мой, Миличка, ты все еще здесь, a тебя там хватились. Ищут. Никому и
в голову не пришло, конечно, заглянуть сюда. Кузьмичиха наша волнуется страшно, и, кажется, думает, что ты сбежала совсем. Потеха! Куда
скрылась «млада сербка», не знает никто, кроме вашей покорной слуги, конечно. A ты притихла, как мышка, тебе и
горя мало. И про Нюшу свою забыла совсем. Хороша, нечего сказать! — и маленькая Горелова укоризненно покачивает головкой.
— Братцы, — говорил товарищам Пропалый, стоя над загадочным творилом, на их глазах
скрылась таинственная процессия, — мы взбирались на подоблачные
горы и на зубчатые башни, но не платились жизнью за свое молодечество, почему теперь не попробовать нам счастья и не опуститься вниз, хотя бы
в тартарары?
Мы с Мишей сели за весла; Вера, Соня, Лида и Петька разместились
в середине, Наташа — у руля. Лодка, описав полукруг, выплыла на середину неподвижной реки; купальня медленно отошла назад и
скрылась за выступом. На
горе темнел сад, который теперь казался еще гуще, чем днем, а по ту сторону реки, над лугом, высоко
в небе стоял месяц, окруженный нежно-синею каймою.
Когда уже чересчур переполнялось сердце
горем, она старалась всегда почти
скрыться из вида; затискается куда-нибудь подальше,
в амбар или самую скрытную клеть, и там уже дает полную волю слезам своим.
Когда Макар оглядывался, ему казалось, что темная тайга сама убегает от них назад, а высокие снежные
горы точно таяли
в сумраке ночи и быстро
скрывались за горизонтом.
Они пошли дальше, а он всё шел позади них, желая сказать им что-нибудь ласковое и убедительное. И видя, что обе они заняты своими мыслями и своим
горем и не замечают его, он остановился и, заслоняя глаза от солнца, смотрел им вслед долго, пока они не
скрылись в своем лесу.
Берег медленно уходил назад. Постепенно показывались и
скрывались густые, взбирающиеся на холмы парки, дворцы, виноградники, тесные татарские деревни, белые стены дач, утонувших
в волнистой зелени, а сзади голубые
горы, испещренные черными пятнами лесов, и над ними тонкие, воздушные очертания их вершин.
И это уже на долгие месяцы!.. Старик рассказал мне, что летом солнце ходит у них над вершинами, к осени оно опускается все ниже и
скрывается за широким хребтом, бессильное уже подняться над его обрезом. Но затем точка восхода передвигается к югу, и тогда на несколько дней оно опять показывается по утрам
в расселине между двумя
горами. Сначала оно переходит от вершины к вершине, потом все ниже, наконец лишь на несколько мгновений золотые лучи сверкают на самом дне впадины. Это и было сегодня.
Снеговые
горы начинали
скрываться в лиловом тумане; только верхняя линия их обозначалась с чрезвычайной ясностью на багровом свете заката.
Лавочник
в его же присутствии наскоро изъяснил о нем, что он «из-за Москвы», — «оголел с голоду»: чей-то скот пригнал
в Петербург и хотел там остаться дрова катать, чтобы домой денег послать, но у него
в ночлежном приюте какой-то странник украл пятнадцать рублей и
скрылся, а он с
горя ходил без ума и взят и выслан «с лишеньем столицы», но не вытерпел и опять назад прибежал, чтобы свои пятнадцать рублей отыскивать.
Уже бледнеет день,
скрываясь за
горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись,
в шалаш спокойный свой.
Он видел среди тумана, как
в углублении, составляемом двумя
горами около деревни Прац, всё по одному направлению к лощинам двигались, блестя штыками, русские колонны и одна за другою
скрывались в море тумана.
Быстро
в полутьме разобрали лошадей, подтянули подпруги и разобрались по командам. Денисов стоял у караулки, отдавая последние приказания. Пехота партии, шлепая сотней ног, прошла вперед по дороге и быстро
скрылась между деревьев
в предрассветном тумане. Эсаул что-то приказывал казакам. Петя держал свою лошадь
в поводу, с нетерпением ожидая приказания садиться. Обмытое холодною водой, лицо его,
в особенности глаза
горели огнем, озноб пробегал по спине и во всем теле что-то быстро и равномерно дрожало.